200 лет назад. Константин Аксаков: публика против народа
Константин Аксаков. Сейчас трудно понять, что в облике Константина Сергеевича необычного для русского дворянина первой половины XIX века. А ведь тогда один тот факт, что он отпустил бороду, да ещё стал носить русский кафтан (хотя на этом снимке он не в нём) вызвал вмешательство самого царя! От Аксакова от высочайшего имени потребовали побриться и русскую одежду на публике больше не надевать...
Сегодня, 10 апреля, исполняется 200 лет со дня рождения Константина Сергеевича Аксакова (1817-1860), одного из основоположников кружка славянофилов. Очень прихотливы и неожиданны бывали порой повороты течений идейной мысли в России... Сейчас нам трудно понять, почему Герцен говорил, что славянофилы и западники были как двуглавый орёл или двуликий Янус: головы смотрели в разные стороны, а сердце билось одно. Кружок западников, таких, как Герцен и Огарёв, породил русских ультра-западников, марксистов: это нам всё разжевал Ленин. Ну, а славянофилы, хотя сами они были вроде бы консерваторы и монархисты, породили другое, параллельное революционное течение: народников. Чтобы понять, что общего могло быть между революционерами и славянофилами, достаточно перечитать блестящий текст Константина Аксакова: "Опыт синонимов: публика и народ", написанный почти ровно 160 лет тому назад, в 1857 году. В нём, как в капле воды — всё мировоззрение славянофилов. Текст существует в нескольких вариантах, вот один из них.
"Было время, когда у нас не было публики. "Возможно ли это?" — скажут мне. Очень возможно и совершенно верно: у нас не было публики, а был народ. Это было ещё до построения Петербурга. Публика — явление чисто западное и была заведена у нас вместе с разными нововведениями. Она образовалась очень просто: часть народа отказалась от русской жизни и одежды и составила публику, которая и всплыла над поверхностью. Она-то, публика, и составляет нашу постоянную связь с Западом; выписывает оттуда всякие, и материальные и духовные, наряды, преклоняется перед ним, как перед учителем, занимает у него мысли и чувства, платя за то огромной ценой: временем, связью с народом и самою истиною мысли. Публика является над народом, как будто его привилегированное выражение, в самом же деле публика есть искажение идеи народа.
Разница между публикой и народом у нас очевидна (мы говорим вообще, исключения сюда нейдут). Публика подражает и не имеет самостоятельности: все, что она принимает чужое, принимает она наружно, становясь всякий раз сама чужою. Народ не подражает и совершенно самостоятелен; а если что примет чужое, то сделает его своим, усвоит. У публики свое превращается в чужое. У народа чужое обращается в свое. Часто, когда публика едет на бал, народ идет ко всенощной; когда публика танцует, народ молится. [...] Публика выписывает из-за моря мысли и чувства, мазурки и польки; народ черпает жизнь из родного источника. Публика говорит по-французски, народ по-русски. Публика ходит в немецком платье, народ — в русском. У публики — парижские моды. У народа — свои русские обычаи. Публика (большею частью, по крайней мере) ест скоромное; народ ест доступное. Публика спит, народ давно уже встал и работает. Публика работает (большей частью ногами по паркету) — народ спит или уже встаёт опять работать. Публика презирает народ — народ прощает публике. Публике всего полтораста лет, а народу годов не сочтёшь. Публика преходяща — народ вечен. И в публике есть золото и грязь, и в народе есть золото и грязь; но в публике грязь в золоте, в народе — золото в грязи. У публики — свет (monde, балы и проч.), у народа — мир (сходка). Публика и народ имеют эпитеты: публика у нас почтеннейшая, народ православный. "Публика, вперёд! Народ — назад!" — так многозначительно воскликнул один хожалый."
Конечно, революционеры выкинули из набора ценностей Аксакова религию, она была им чужда. Но любовь к народу и нелюбовь к "публике" они унаследовали от него. Кстати, несколько лет назад мне довелось сфотографировать и подержать в руках аксаковскую рукопись этого знаменитого текста. Как ни удивительно, но он был записан... в свадебный альбом. И это так понятно... Как Чацкий проповедовал в предельно неподходящих для этого местах, на балу (и тоже, кстати, обличал "смешные, бритые, седые подбородки"), так же приходилось и славянофилам. Поскольку "светская жизнь" оставляла крайне мало подходящего места для идейной проповеди (чтобы не сказать — вовсе никакого), им и приходилось писать свои обличительные воззвания в свадебных альбомах...
А вот он, этот свадебный альбом:
Вот страницы с "Народом и публикой" и подписью К. С. Аксакова.
С юбилеем, Константин Сергеевич!
P. S. Вот что написал в некрологе о Константине Аксакове Герцен: "Рано умер Хомяков, ещё раньше Аксаков; больно людям, любившим их, знать, что нет больше этих деятелей благородных, неутомимых, что нет этих противников, которые были ближе нам многих своих...
Да, мы были противниками их, но очень странными. У нас была одна любовь, но не одинакая.
У них и у нас запало с ранних лет одно сильное безотчётное, физиологическое, страстное чувство, которое они принимали за воспоминание, а мы за пророчество, — чувство безграничной, обхватывающей всё существование любви к русскому народу, к русскому быту, к русскому складу ума. И мы, как Янус или как двуглавый орёл, смотрели в разные стороны, в то время как сердце билось одно."